Мы Их помним
Поисковые отряды
Крайнее на форуме
  • Подписные ложки из экспедиции "Суоярвский Плацдарм -2017" (0)

  • ПО "ВИТЯЗЬ" г. Солнечногорск (223)

  • Суоярвский Плацдарм - 2017 (10)

  • Список "Колласъярви" (22)

  • Ткаченко Василий Яковлевич (1)

  • Канал "Плацдарм ТВ" на YouTube (16)

  • Каримов Ибят Рахматулович (1)

  • "Торжокский Плацдарм -2017" (4)

  • Бизиков Павел Сергеевич. Родные найдены!!! (1)

  • Диденко Сергей Тимофеевич (Сообщите Савченко Анне) (3)

  • Бельский Плацдарм - 2017 (9)

  • Автопробег «Помним имя твое, СОЛДАТ!» 2017 (13)

  • Медальоны
    Глава II
    «Красноармеец Иванов»
     
    Июль 1942 года выдался особенно жарким. Солнце, казалось, решило раскалить землю докрасна, чтобы стоять на ней было невозможно. Уже много дней не было ни одного дождя. Чистое, без единого облачка, небо совсем не радовало глаз. Даже бездонная синева, которую подпирали столбы чадящих на земле пожаров, казалась выгоревшей. От неба ждали только неприятностей и беды, которая приходила оттуда с гулом немецких самолетов,часто прилетающих бомбить степь . Вереница людей, повозок и машин двигалась по пыльной дороге длинной змеёй, растянувшись на многие километры. В этом огромном людском потоке передвигалась на Восток и колонна сильно потрепанной в боях Н-ской стрелковой дивизии. Полки шли группами – побатальонно и поротно. Между ними пёстрым и разноголосым потоком передвигались беженцы. Кто-то ехал на уцелевших подводах, доверху набитых домашним скарбом, но таких были единицы. Остальные шли пешком, поддерживая старых, неся на руках совсем маленьких и таща за собой тележки, коляски и даже гужевые прицепы самых диковинных и невероятных конструкций. Если посмотреть со стороны, то, казалось, невозможно разобраться в этом огромном, разнообразном, и, видимо, уже неуправляемом тысячелюдном организме. Но это было не так. В кажущемся хаосе чувствовалась крепкая правящая рука. Вдоль всей колонны постоянно сновали пешие и конные посыльные, передавая устные и письменные приказы. В полной боевой готовности находились подразделения, выделенные в боевое охранение. До боли в глазах всматривались в абсолютно безоблачное, расплавленное небо наблюдатели, ожидая очередного налёта вражеской авиации. Последствия предыдущего, закончившегося пару часов назад, были ещё видны. У дороги догорал последний из оставшихся в дивизии тяжёлый танк «КВ-1», который берегли, как зеницу ока, но не успели замаскировать перед очередной бомбёжкой. Выжившие танкисты прямо здесь же, у чадящего и разбитого танка, копали могилу для двух своих товарищей. Вдоль дороги и на обочинах валялись разбросанные пожитки беженцев. Их недавние хозяева, сражённые осколками бомб и огнём авиационных пулемётов, лежали в ряд, вместе с убитыми при налёте красноармейцами, ожидая, пока похоронная команда закончит рыть общую братскую могилу. Убитых лошадей тыловики тут же разделывали на мясо. С разбитой техники ремонтники старались снять хоть какие-то уцелевшие узлы и механизмы. В общем – привычная картина. Так продолжалось уже несколько недель.
    Прорвавшаяся из харьковского окружения Н-ская стрелковая дивизия шла к Дону. Она продвигались к великой русской реке с тяжёлыми оборонительными боями, сдерживая удары танковых и моторизованных дивизий 6-й армии Паулюса, рвущейся к Сталинграду. Находились такие, кто называл такое отступление бегством. Но это было не так. Практически обескровленные подразделения то и дело вставали в оборону, закапывались в землю и отчаянно дрались. Упирались ногами, руками, цеплялись зубами за каждый метр сухой и жаркой, и в то же время обильно политой солдатской кровью земли. В полках оставалось по сводному батальону, в ротах – по взводу. Уцелевшие взводные командовали ротами, вчерашние комбаты – полками. Такой головокружительный для военных карьерный рост был вызван огромными потерями среди командиров всех рангов, часто размещавших свои командные пункты прямо в передовых линиях обороны, и самим ходивших в штыковые контратаки. Уцелевшая в боях артиллерия была на вес золота. Мощные 152-мм орудия были потеряны все, из двенадцати 122-мм гаубиц осталось восемь, почти из полусотни 76-мм полковых пушек в исправном состоянии было всего одиннадцать. Пока уцелели и ещё могли стрелять по врагу семь из восемнадцати «сорокопяток». При авианалётах колонну защищали пять 37-мм зенитных орудий и три счетверённые пулемётные установки. Все здоровые лошади были отданы артиллеристам и спрашивали за каждую из них даже строже, чем за орудия. Пушки были распределены по всей колонне, но в любой момент могли быть переброшены к месту, где были наиболее необходимы.
    На передке одной из полковых пушек-трёхдюймовок двигался на Восток красноармеец Н-ского артиллерийского полка, ездовой Павел Иванов. Орудие понуро и тяжело тянули четыре, вместо положенных шести, исхудавшие лошади. Они, как и люди, уже привыкли к вою самолётов, разрывам бомб, грохоту артиллерии и медленно двигались в колонне, терпеливо ожидая привала или ночевки. Во время отдыха их распрягали, поили и хоть как-то кормили. Лошадей Пашка любил. Эта любовь была ещё из детства, которое все прошло рядом с ними.
    Павел родился в семье кузнеца в одной из казачьих станиц в 1925 году. Его отец, Афанасий Иванов, потомственный казак, вернулся с фронтов первой мировой войны весной 1917 года с оторванной ступнёй ноги, многочисленными ранениями и двумя «Георгиями» на груди. От верной гибели его спас конь Гнедко, которого Афанасий вырастил и объездил сам. С ним же он пошёл на войну. Словно почувствовав смертельную опасность, конь встал на дыбы прямо перед разорвавшимся кайзеровским снарядом и принял на себя всю силу взрыва и град осколков. Погибнув, он спас своему хозяину жизнь. Кое-как оправившись от ран, Афанасий вернулся в родную станицу. Он был очень слаб, выздоравливал медленно. Раны то и дело гноились и воспалялись. Почти три года за ним, одиноким, ухаживала соседка – вдова Дарья, потерявшая мужа ещё зимой 1915 года. Казачка она была бездетная, справная и очень строгая. Никого из местных сердцеедов к себе не подпускала, а здесь, ухаживая за израненным казаком, оттаяла да так и сошлась с Афанасием. В 1920 году они обвенчались в небольшой станичной церкви.
    Выздоравливая и борясь за жизнь, Иванов остался в стороне от огненных смерчей, вызванных революцией и гражданской войной, справедливо решив, что своё отвоевал. К 1922 году он, наконец, встал на ноги. Советская власть победила, и надо было продолжать жить. В Ростове ему смастерили примитивный протез, на который можно было надеть обувь. Афанасий заново учился ходить. Сначала дело шло тяжело. Но природное упорство, пытливый ум и необходимость кормить семью помогли. Помогая себе палкой, он пошёл. Ещё в отрочестве обучившись кузнечному ремеслу, он привёл в порядок заброшенную во время войн станичную кузницу и стал работать. Быстро вспомнились былые навыки, появились новые. Вскоре он стал одним из лучших кузнецов в округе. А в 1925 году, в аккурат к Пасхе, Дарья подарила мужу первенца. Мальчика назвали Павлом, в честь великого православного святого. Несмотря на повальную борьбу с церковью, Ивановы были набожны, ходили на службы, соблюдали посты и все священные праздники. Павла окрестили. Через три года у него родилась сестрёнка Анюта, а в голодном 1933 на свет появился младший брат Петька.
    Последовавшая следом коллективизация больно ударила по всему Дону. Чтобы избежать судьбы многих высланных и репрессированных, Афанасий, спасая семью, безропотно вступил в организованный колхоз. Жить стало труднее. Но кузница спасала, и семья Ивановых, в отличие от многих в станице, не голодала. А Пашка тем временем рос. Он уже ходил в третий класс. Мальчишка отличался старательностью и просто неодолимой тягой к чтению. Достаточно рано научившись читать, он днями пропадал в недавно организованной библиотеке. Книги мальчишка буквально «съедал» за день-два. Второй страстью паренька были лошади. Недалеко от их станицы был построен новый конезавод, где выращивали лошадей для нужд Красной Армии. Заказы на изготовление подков часто приходили к Иванову-старшему. Здесь же лошадей и подковывали. Все свое свободное время Пашка проводил с этими добрыми, умными и необычайно красивыми животными. Он мечтал вырасти и стать красным кавалеристом, командиром, таким как те, что часто приезжали на завод за лошадьми – перетянутым скрипучими кожаными ремнями, с шашкой на боку, в блестящих сапогах со шпорами и в остроконечной буденовке.
    Пришло время, и Павел стал пионером. В церковь с родителями он уже не ходил, но перечить отцу не смел, да и не хотел. В 1937 году арестовали и увезли многих станичников. Так Пашка узнал о борьбе с « врагами народа». В ноябре 1939 года в станицу пришла «похоронка» на соседского сына Алексея, лейтенанта-танкиста. Так мальчишка узнал о войне с Финляндией. В 1941 году он окончил 8-й класс. А 22 июня грянула война.
    За какой-то месяц станица опустела. Мужчины ушли на фронт. Пашка, как и многие его сверстники пошёл работать в колхоз. Поля были засеяны, урожай вырос хороший , и рабочие руки были нужны. Мальчишки сутками пропадали на колхозном дворе, помогая пожилым трактористам и механикам ухаживать за старой и изношенной колхозной техникой. А война напоминала о себе все сильнее и сильнее. Практически каждый день то в одном, то в другом конце станицы слышался жуткий и протяжный бабий вой. Это с фронтов приходили «похоронки» на станичников. В небольшой комнатушке для нарядов кто-то из колхозников повесил старую школьную карту, на которой, самодельными разноцветными бумажными флажками, отмечали, слушая сводки Совинформбюро, оставленные нашими войсками города. Линия фронта неумолимо ползла к Москве. Иногда над станицей пролетали немецкие самолёты. Они летали на разведку или бомбёжку Ростова, Сталинграда и других городов. Пару раз на дребезжащей, разбитой «полуторке» в станицу из района приезжали милиционеры и несколько вооружённых винтовками гражданских – бойцов истребительного батальона. Они искали сброшенных где-то немецких диверсантов. Пашка с друзьями тоже хотели поехать с ними, но хмурый милицейский старшина, не обращая внимания на увещевания подростков, раздраженно рявкнул: «А ну-ка быстро домой! Нашлись ту мне истребители, раскудрить, диверсантов, раскудрить!».
    В работе незаметно пролетели лето и осень. К ноябрю Павел уже вовсю управлялся со стареньким трактором, каким-то чудом ещё сохранявшим способность двигаться. На фронте, тем временем, произошли большие перемены. Немцев сначала остановили, а затем и разбили под Москвой. Люди приободрились. Все ждали, что с весной Красная Армия перейдёт в наступление по всем фронтам и выбросит фашистов с родной земли. И, действительно, ближе к лету 1942 года она ударила по врагу на всех фронтах. Ударила крепко. В результате массированного наступления на южном направлении был освобождён Харьков. Но на продолжение сил у наступавших уже не хватило. Немецкие войска фланговыми ударами рассекли наши армии и окружили в районе Барвенково многотысячную группировку советских войск. Путь на Юг был открыт. Целью врага были Сталинград и Кавказ
    Хоть и тяжёлая, но размеренная жизнь станицы резко переменилась. Через неё вереницей потянулись отступающие к Дону войска и колонны беженцев. Для нужд Красной Армии была мобилизована вся оставшаяся в колхозе техника. В здании школы разместился госпиталь. Немецкие самолёты летали теперь ежедневно. Они буквально висели в воздухе, постоянно бомбя и обстреливая отступающие части. То тут, то там вспыхивали бои с немецкими десантами. В станице появились первые погибшие от бомбёжек.
    Пашка дни напролет проводил в колхозных мастерских. Там теперь ремонтировали военную технику – автомобили, тягачи, броневики. Один раз даже пригнали истрёпанный в боях танк «БТ-7». Не забывал паренёк и об отцовской кузнице. Он уже сам мог подковать лошадь не хуже любого кузнеца. А Иванов-старший был в станице нарасхват. Он то делал в школе новые топчаны для раненых, то работал в мастерских, ремонтируя старые сельхозорудия, о которых пришлось вспомнить, оставшись без механической тяги.
    Линия фронта подкатилась совсем близко. Гул орудийной канонады не стихал ни днём, ни ночью. Огромное красно-черное зарево пылало над горизонтом, приближаясь к станице.
    Утро 15 мая 1942 года выдалось ярким и солнечным. Проснувшись и позавтракав, Пашка побежал в кузницу, чтобы подковать лошадей артиллеристов, которые встали в станице на короткий постой. Растопив печь и работая мехами, юный кузнец уже доделывал последнюю пару подков, когда гул немецких бомбардировщиков. Сегодня он был громче и ближе, а затем перерос в жуткий и протяжный вой. Противно просвистев в воздухе, на станицу упали первые бомбы. Потом они посыпались на мастерские, хоздвор, конюшню и зернохранилище. Одна разорвалась рядом с кузницей. Старенькое строеньице изрядно тряхнуло, со звоном вылетело единственное закопченное оконце, а Пашку, словно пушинку, выбросило на улицу. Он упал на землю лицом и словно врос, слился с ней, растворился в жирном, пахнущем порохом и гарью, донском чернозёме. А вокруг всё грохотало, выло, свистело и взрывалось. Самолёты заходили на станицу волна за волной, засыпая все вокруг бомбами и поливая улицы, дома и всё живое огнем из пушек и пулемётов. По колхозному двору с жутким ржанием бегала раненная молодая кобыла, вокруг орали, матерились и стонали. А налет все набирал силу. Пашке казалось, что все бомбы летят в него. Он хотел побежать, но не мог даже пошевелиться. Липкий страх сковал все тело, не давал шевельнуть ни рукой, ни ногой. Парнишка, наверное, что-то кричал, но не слышал своего голоса. Наконец, рев самолётов стал постепенно стихать, взрывы раздавались реже и реже, а затем прекратились совсем. Немцы улетели.
    Весь грязный, контуженый, оглохший, перепачканный сажей и кровью из рассечённого лба, Пашка поднялся. Он посмотрел вокруг себя и обомлел. Привычного глазу пейзажа не было. Здание правления колхоза было наполовину разрушено, на хоздворе горела перевернутая полуторка, лежали убитые красноармейцы. Рядом с руинами мастерской смотрел открытыми глазами в небо сражённый осколком бомбы колхозный механик, старик Сергеич. А за разбитыми мастерскими пылала станица. Павел искал глазами флаг с кранным крестом, который висел над школой. Но, к своему ужасу, увидел там горящие развалины. «Мама!.. Папа!..» – прохрипел парнишка. Его сердце бешено забилось. Утром его родители, сестрёнка и брат ушли в госпиталь, в который ночью доставили большую партию раненых прямо с передовой. Персонала катастрофически не хватало, и была нужна любая помощь в уходе за ранеными красноармейцами. Ноги сами понесли Пашку в станицу. Он бежал, не разбирая дороги, путаясь в полах неснятого кузнечного фартука. Навстречу неслись телеги с бочками, облепленные красноармейцами пожарных расчетов, бежали с вёдрами станичники. Вот и последний поворот, школа… Ноги словно приросли к земле… Здания не было!.. На месте госпиталя осталась только огромная воронка. Нос моментально забил запах гари и горелой человеческой плоти. В воздухе явственно ощущался сладковатый привкус теплой крови. Пашка сел прямо на горящую, черную землю. Картина была страшной. Здание госпиталя было разрушено прямым попаданием большой авиабомбы, которая угодила в самый центр строения. Чудовищной силой взрыва оно было разрушено полностью. У тех, кто был внутри, шансов выжить практически не было. Среди обугленных и разбросанных брёвен, досок, обломков госпитальных коек и нар были видны погибшие, торчали части человеческих тел. То тут, то там слышались крики и стоны обгоревших и раненых. Павла как будто парализовало. Он сидел, не в силах пошевелить ни рукой, ни ногой, ни вдохнуть, ни вымолвить даже слова. Вдруг кто-то взял его за плечи и с силой встряхнул. Это была их соседка, тётка Глафира, сын которой погиб ещё в финскую войну.
    – Паша!.. Сынок!.. Ох, горе-то, горе-то какое!.. Вставай!.. Вставай, а то земля под тобой ещё тлеет!.. Сгоришь!..
    Только теперь Пашка почувствовал, что его видавшие виды рабочие брюки в нескольких местах прогорели от углей пожара, оставив на теле ожоги. И тут его прорвало:
    – Батя!.. Маманя!.. А-а-а-а-а!.. – Он кинулся в кучу развалин и начал растаскивать ещё дымящиеся бревна. На его ладонях моментально вскакивали волдыри. – Анютка!.. Петька!...
    Одно за другим летели из пожарища дымящиеся брёвна, доски, железные решётки от коек. Пашка ревел, как раненый зверь. В этот момент, казалось, нет в мире силы, способной вытащить его из этого страшного и скорбного места. Но вот тётя Глаша и какой-то незнакомый пожилой солдат еле-еле оттянули паренька от пожарища. Седой мужчина крепко схватил Павла за плечи и отвел в сторону. Сил сопротивляться не стало. В душе поселилась пустота. Он, как будто, тоже умер.
    – Ты, парень, поплачь!.. Поплачь, не стесняйся!.. Так оно легче будет!.. Горе, оно слезами человеческими из души вымывается!.. Горе вымывается, а Память остаётся!.. – тихо говорил мальчишке на ухо старый солдат. Вместе с соседкой они вели его под руки. Дойдя до пустого дома и достав из-под тканого коврика на крыльце ключ, тётя Глаша отворила дверь и помогла пожилому солдату завести Пашку в дом. Усадив его лавку, она пошарила за иконой. Достав наполовину полную, заткнутую газетной пробкой бутылку водки, она откупорила её и наполнила до краёв гранённый стакан:
    – Паша!.. Сынок!.. Выпей!.. Надо!.. – пододвинув стакан, обратилась женщина к мальчишке. – Оно полегчать должно… А то так сердце от горя разорвётся!.. Ох! Горе-горе!.
    Пашка, ничего не соображая и совсем не чувствуя вкуса водки, залпом выпил. До дна. Через пару минут в глазах поплыло, и он провалился в небытие…
    Два следующих дня прошли, как в тумане. Тела родителей, сестры и брата сильно обгорели. Их хоронили в закрытых гробах. Это, наверное, было к лучшему, потому что остались они в Пашкиной памяти живыми и улыбающимися. На кладбище он проронил ни слезинки. И только после похорон, вернувшись в пустой дом, его прорвало. Павел закрыл на щеколду дверь и… завыл. Громко и по-волчьи страшно. Переворачивая лавки, он колотил кулаками в стену, в кровь разбив обгорелые и забинтованные руки. Никто не попытался и не посмел его останавливать. Проходящие мимо станичники вздыхали, а женщины прибавляли ходу и торопливо крестились.
    Через неделю, когда руки немного зажили, Пашка пришел в кузницу. Он изменился. Губы вытянулись в тонкую, жесткую линию, улыбка больше не появлялась на его лице. Следующие три дня мальчишка вообще оттуда не выходил. Он навел там идеальный порядок, вставил новое окошко, вместо выбитого при налёте, и работал, работал, работал. В кузнице ел, в ней и спал. В пустой и ставший чужим дом идти не хотелось. Утром четвертого дня снова налетели немецкие самолёты. Их станицу опять бомбили. Одна из бомб попала в его дом. После налёта Пашка пошёл на пожарище. Но нашёл там только несколько чудом сохранившихся фотографий с обгорелыми краями, свою метрику, тоже наполовину обгоревшую, да приваленную брёвнами икону. За треснутым окладом, завернутые в тряпочку, лежали два отцовских «Георгия».
    До рассвета просидев на лавочке возле пепелища и развалин дома, Павел пошёл в кузницу. Там он умылся, привел себя в порядок и отправился в правление колхоза. Постучал в кабинет председателя, который по совместительству был и главой сельсовета. Потеряв в летних боях 1941 года левую руку, танкист Константин Семёнович Кукушкин был комиссован и теперь продолжал свою деятельность в родной станице. Пашка вошел в кабинет, поздоровался и положил на стол перед председателем своё обгоревшее свидетельство о рождении.
    – Дядя Костя, выпиши мне дубликат! Это почти сгорело! Только год рождения напиши 1924! В армию хочу! Добровольцем! – выпалил мальчишка на одном дыхании. – Не дашь – убегу! Фронт рядом! За батю!.. За мамку!.. За Анютку с Петькой!!! Пашка ждал, что председатель откажет, что его, как единственного оставшегося в станице кузнеца, не отпустят. Да, видно, было в глазах паренька что-то такое, от чего дядя Костя достал из сейфа чистый бланк свидетельства о рождении и, постучав протезом левой руки в стену, вызвал из соседней комнаты тётю Нюру, секретаря и бухгалтера в одном лице. Когда та вошла, он кивнул Пашке:
    – Выдь ка!
    Через несколько минут он вышел из конторы, отдал Павлу новое свидетельство и махнул в сторону расположения артиллерийского дивизиона, который снимался с постоя и собирался уходить дальше на Восток: «Ходи за мной!»
    Когда они подошли к расположению военных, председатель обратился к перетянутому ремнями офицеру:
    – Товарищ капитан! Можете уделить мне несколько минут?
    – Слушаю Вас, Константин Семёныч, – ответил военный, показывая, что помнит председателя по имени и отчеству. Гости вошли в избу, где располагался штаб.
    – Жди здесь! – бросил Пашке дядя Костя и указал на лавку у порога. Не было его минут сорок.
    – Иванов, зайди! – позвали в открытое окно. Павел вошёл в дом. Председатель и артиллерийский капитан сидели за столом, на котором были разложены карты, какие-то бумаги, лежала линейка. Из стакана, сделанного из обрезанной снарядной гильзы, торчали несколько остро отточенных разноцветных карандашей. Возле него стояла открытая чернильница, на которой лежала перьевая ручка, рядом был чистый, вырванный из тетради лист бумаги.
    – Ну что, доброволец, давай знакомиться! Командир дивизиона капитан Локтионов! А тебя, мне сказали, Павлом зовут.
    Председатель говорит, что с лошадьми хорошо управляешься, кузнечное дело знаешь, рвешься бить врага! И что тебе уже 18 лет! Всё верно?! – Офицер внимательно посмотрел Пашке в глаза.
    – Так точно! Я всё умею! Я на фронт! Я их зубами рвать буду! Я жизнь отдам!.. – по-взрослому твердо и уверенно ответил подросток. Только при этом сильнее побледнели его губы и твердо сжались кулаки.
    – Ну что же, тогда вперёд! Бери ручку и пиши заявление в Красную Армию! Добровольцем! Рекомендации тебе дал твой председатель! Не подведи! А сейчас найди старшего лейтенанта Алексеева, командира третьей батареи. У него неделю назад ездового убило. Твои документы из штаба передадут ему. Там и на довольствие станешь. А пока – три часа на завершение личных дел! К 17:00 быть в батарее! В 18:00 выходим! Свободен! – объявил своё решение командир дивизиона.
    Пашка вышел из избы. Он пошёл на кладбище, посидел немного у большого и свежего могильного холма, попрощался с родными. Затем зашел в кузницу. Подержал, как будто запоминая на вес, инструменты, зачем-то протёр успевшее закоптиться окошко, аккуратно повесил на гвоздь прожженный во многих местах кожаный фартук, закрыл дверь на большой старинный висячий замок и отнёс ключ в контору. Закончив с этим, юноша пошел в церковь. Там разыскал отца Алексия и отдал ему сохранившуюся икону. Потом протянул отцовские награды.
    – Сберегите, Батюшка! Ухожу на фронт!.. Останусь жив – вернусь и заберу! – сказал Павел, отдавая священнику сверток. Попрощался и зашагал к выходу из храма. Он не заметил, как батюшка трижды перекрестил его в спину, лишь услышал негромкое: «Храни тебя Господь!»
    К назначенному времени новобранец и доброволец Павел Иванов был в расположении третьей батареи. Так закончилось его детство…
    – Батарея! К бою! – громкий крик командира вырвал Пашку из плена воспоминаний. – Командиры орудий, ко мне! Через несколько минут четыре пушки батареи, гремя передками, вышли из колонны и направились в степь. Следом за артиллеристами потянулась и пехота. Они вышли к назначенному рубежу обороны и начали обустраивать позиции. Закипела тяжелая солдатская работа, замелькали лопатки. Они вгрызались в сухую землю, высоко выбрасывая её на брустверы. Бойцы работали молча, сосредоточенно и быстро. А над горизонтом уже поднимались клубы пыли. Оттуда, прорвав оборону соседней дивизии, шли немецкие танки. Уведя лошадей в неглубокую балку, Павел вместе со всеми копал укрытие для своей трёхдюймовки. Они ещё не до конца оборудовали позицию, когда раздалось громкое: «Танки!» И он увидел на горизонте небольшие коробочки, которые быстро приближались, таща за собой пыльные хвосты. За передними шли другие, за ними ещё и ещё… На обороняющихся надвигался сплошной стальной таран.
    – Батарея!.. Бронебойным!.. – затворы пушек звонко лязгнули, проглотив первые снаряды. – Приготовиться!..
    Из танковых пушек вырвались, кажущиеся игрушечными, огненные язычки. Первые немецкие снаряды, прошелестев в воздухе, ухнули с перелётом позади позиций, прямо у балки, куда Пашка побежал за боеприпасами. Испугавшись близких взрывов, заржали и рванули в стороны лошади.
    – Тихо! Тихо, мои хорошие!.. – Пашка успел схватить поводья. Немного успокоив лошадей, он взял два ящика со снарядами и, пригибаясь, потащил их на позицию. Уже подползая, он услышал голос старшего лейтенанта Алексеева:
    – По танкам с фронта!.. Наводить в головной!.. Прицел двенадцать!.. Огонь!!!
    Громко и почти одновременно грохнули трёхдюймовки батареи. Среди немецких машин выросли деревья разрывов, а один танк как будто упёрся невидимую стену и остановился. Через несколько секунд огненный столб подбросил его башню вверх, она подлетела на несколько метров и упала рядом с корпусом бронированной машины. Пашка уже знал, что так бывает тогда, когда детонирует боекомплект. Ещё одна вражеская машина закрутилась на месте, распластав по земле перебитую гусеницу. Справа и слева гулко застрочили очереди «максимов» и «дегтярёвых», сухо защёлкали винтовки пехотинцев. По бронетранспортёрам с пехотой ударили ПТРы. Бой набирал силу. Уже горело несколько танков, чадили горящими колёсами подбитые бронетранспортёры, земля перед позициями пехоты была усеяна трупами наступавших гитлеровцев. Но силы самих обороняющихся таяли с каждой минутой. Замолчали два из четырёх орудия. Расчёты оставшихся пушек были совершенно оглушены и контужены, многие были ранены.
    Орудийные стволы раскалились и пестрели завернувшейся краской. Пашка подносил снаряды из балки, а туда оттаскивал раненых. Дым и гарь почти полностью заслонили жаркое июльское солнце. Было уже не страшно. Бояться было некогда. Подтягивая к орудию очередную укладку со снарядами, Павел видел тяжёлую и слаженную работу оставшихся расчётов. Он видел мокрую от пота спину наводчика первого орудия старшего сержанта Сергея Степанова, стоящего на одном колене старшего лейтенанта Алексеева с поднесённым к глазам биноклем, который кричал Степанову координаты целей. До орудий оставалось метров пятьдесят, когда слева от Пашки разорвался снаряд. За ним второй… Силой взрывов его оторвало от земли, подбросило на пару метров вверх и швырнуло вниз. В уши резко ударило, и мир померк. Павлу показалось, что он умер. Но уже через мгновение он снова увидел чёрное от копоти небо, качающуюся из стороны в сторону степь и ползущие на их позицию танки. Звуков не было. Но и они, очень медленно и как будто издалека, начали возвращаться в Пашкино сознание. Он снова услышал грохот взрывов, трескотню автоматов и винтовок, надсадный рёв танковых моторов. Снаряды, контузившие Иванова, уничтожили расчёты обоих орудий. У разведенных станин ближней пушки лежал убитый заряжающий, улыбчивый узбек Мусаханов, лицом в механизм наведения уткнулся сражённый осколком наводчик Степанов. Прицел орудия был разбит. У колеса, лежа на боку, корчился командир батареи. Гимнастёрка старшего лейтенанта была мокрой от крови. Пашка, шатаясь, подошел к нему:
    – Товарищ командир, куда Вас?
    Он пытался кричать, но голос его не слушался. Иванов осмотрел раны офицера. Правое плечо было залито кровью, рука висела плетью, голень левой ноги иссечена осколками и кровь текла прямо на землю. Старший лейтенант поднял на Павла полные боли глаза, посмотрел ему за спину и прохрипел: «К орудию!..» Пашка обернулся, и в груди похолодело : прямо на их позицию ехал немецкий танк. До него оставалось метров четыреста. Их спасало пока только то, что башня бронированной машины была повёрнута вправо и немецкие танкисты били по соседней батарее, посчитав батарею, что была перед ними, уже уничтоженной прямым попаданием. Трясущимися руками Иванов оттащил с механизма наведения тяжёлое тело наводчика.
    – Я не знаю, что делать! – в отчаянии заорал он.
    – Наводи через ствол! – прохрипел Алексеев. – Быстрее!..
    Пашка открыл замок и заглянул в канал ствола. Танк он увидел левее. Покрутив колёсико горизонтальной наводки, поймал в него серую тушу бронированной машины.
    – Есть, товарищ старший лейтенант! Что дальше?!..
    – Теперь вертикально вниз, под срез башни! Слышишь, Паша! Под башню! – голос командира угасал. – Давай! Давай, солдат!..
    Павел покрутил другим колесиком, и ствол орудия пошёл вверх. Чертыхнувшись, он быстро закрутил рукоятку в другую сторону. Наконец в канале ствола стало четко видно место, где башня крепилась к корпусу танка. Пашка поднял с земли снаряд, вытер его рукавом гимнастёрки и загнал в казённик. Звонко лязгнул затвор. Немецкие танкисты, видимо что-то заметив, начали поворачивать башню танка в их сторону. Еще несколько секунд - и следующий выстрел уничтожит последнее орудие батареи, Пашку и старшего лейтенанта.
    – Огонь! – скомандовал он сам себе и ударил по рычагу спуска. Пушка подпрыгнула и грохнула. Уши снова заложило. Словно в замедленном кино Павел увидел, как снаряд со снопом искр вошёл под основание башни. Но танк не останавливался. Он катил и катил на их позицию. Пашка смотрел, как завороженный, не в силах пошевелиться. Но вот из смотровых щелей башни и корпуса вражеской машины повалил густой дым, танк замедлил ход и остановился. Через пару секунд люки башни сорвало, из них вырвалось белое пламя, сама башня, спустя мгновение, сместившись с креплений завалилась рядом с корпусом. Это сдетонировали оставшиеся в танке снаряды. Но радоваться было некогда. Пашка повернулся к старшему лейтенанту. Алексеев был без сознания. Обернувшись, Иванов увидел, что на позиции ожившей батареи шли ещё две немецких бронированных машины. Он, шатаясь, встал к орудию. Ладони легли на колёсики наводки. По очереди работая механизмами, Павел пытался поймать в канале ствола силуэт вражеской машины. Наконец ему это удалось! Он наклонился за снарядом, загнал его в казённик, но вдруг поле перед позициями их батареи вздыбилось от мощных разрывов. Танк, в который целился Пашка, взорвался от прямого попадания крупнокалиберного снаряда , второй начал пятиться и разворачиваться обратно, но тоже застыл на месте, подбитый. Это, наконец, вступил в бой единственный резерв командира дивизии – сводная батарея 122-мм гаубиц. Их мощные снаряды с шелестом проносились над головами обороняющихся и с грохотом разрывались в боевых порядках наступающих немцев, круша бронетехнику и перемалывая в кровавую кашу цепи пехоты. Вражеская атака захлебнулась.
    Павел обессилено присел у станины орудия, возле лежащего без сознания командира батареи. Он снял с себя серую от пыли и мокрую от пота гимнастерку. Потом нательную рубаху. Разорвав её на полосы, начал неумело перевязывать старшего лейтенанта. Закончив с перевязкой и остановив кровь, Пашка взвалил Алексеева на плечи и потащил назад, к дороге, где должен был находиться медсанбат. От тряски старший лейтенант пришёл в себя. Он постоянно стонал и всё время что-то шептал. Павел слышал этот невнятный шёпот, но не обращал на него внимания и, обливаясь потом, тащил Алексеева в санчасть. Наконец, впереди замаячили палатки санбата. Он бережно опустил командира у первой и заорал:
    – Доктора! Скорее доктора!..
    Из соседней палатки вышел пожилой санитар.
    – Ты чего, боец?! Чего орёшь, как иерихонская труба?! – строго спросил он, глядя на закопченного, измазанного землей и кровью молодого солдата.
    – Я командира батареи принёс!.. Он ранен!.. Тяжело!..
    Санитар проворно скрылся в палатке и через минуту вышел с военврачом. На докторе, поверх давно утративше
    Форма входа
    Поиск
    Статистика

    Онлайн всего: 2
    Гостей: 2
    Пользователей: 0

    ПДР

    Раритет

    Бесплатная он-лайн игра Передовая

    © 2017 

    Яндекс.Метрика